Главы 1-3

«Шепот папоротника». Главы из романа

Автор Лола Райкова

Авторские права защищены

Глава 1

(30 марта. 7часов 54 минуты)

Я проснулся прежде, чем успел зазвонить будильник. От пронзительно-голубого, безоблачного неба — день собирался быть по-весеннему солнечным. Я поспешно протянул руку и выключил будильник — терпеть не могу его настойчивые трели — и улегся на спину, заложив руки за голову и уставившись в потолок. В голову одна за другой начали вплывать мысли-напоминания о предстоящих делах, словно поджидали за дверью, когда же я проснусь, и не замедлили воспользоваться моментом. Хорошо хоть по ночам во сне я не рассуждаю о работе, подумал я. Впрочем, дело это временное. Как только появится что-то важное, они не станут ждать за дверью, а устроятся в моей спальне и будут всю ночь вести совещание…

Я снова заснул, а когда проснулся — на небе уже появились облака. Они стремительно плыли по небу, словно корабли. Я вскочил и принялся собираться на работу. Не на ту, про которую размышлял, глядя в потолок, а в компанию, где я официально работаю. Впрочем, в разведке я тоже работаю официально. Да и вообще, что в наше время официальная работа — честь быть занесенным в штатное расписание?

Как бы мне не вылететь из этого расписания — взглянув на часы, я чуть занервничал. На верхнем этаже опять принялись что-то сверлить. Уже второй месяц они не выпускают дрели из рук — иной раз так хочется взорвать их ко всем чертям. Или устроить им что-нибудь веселое, какую-нибудь провокацию… Но времени нет, совсем нет времени.

В опозданиях есть своя прелесть — расчищенный двор и свободные от пробок дороги. Хорошо бы все же поспеть к началу собеседований. На «завтрак» у меня сегодня — черт, не успею позавтракать! — три кандидата в мои помощники. Это согласно одним из моих должностных обязанностей, а согласно другим — три кандидата в мои агенты. Очень я устал за эту затянувшуюся зиму. Хочу на рыбалку. Но только без гендиректора, он мешает мне думать — думать ни о чем. И вместо светлых идей и озарений мне достается управленческая жвачка.

В департамент по персоналу устроиться было довольно легко, через нашего человека в кадровом агентстве. «Ему нужен внимательный, заботливый слушатель, который помогает размышлять и принимать решения — даже если со стороны ничуть не заметно, что он что-то там обдумывает», — пояснил он про гендиректора. «Только не вздумай его провоцировать, Штирлиц», — предупредил он меня. «Он обидится и урежет твои полномочия — и никаких тебе заигрываний с тренинговыми компаниями».

Мы разыскиваем вербовщика. Он следит за инновационными проектами — ищет ключевую фигуру, а затем берет, и больше не возвращает. По нашим данным, это сотрудник одной из тренинговых компаний, а компания моего руководителя — это наша приманка. Ее долго отбирали, а выбрав, как следует принарядили, подкрасили и побрызгали духами — подбросили совету директоров парочку привлекательных проектов и удачную сделку. Ветер дует — разносит аромат (с пиаром у нас тоже все в порядке), вербовщик ползет, перебирает лапками, к нашему цветку…

Ткнув кнопку лифта, я взглянул на часы — без пяти десять. Я вздохнул с облегчением –полчаса до встречи с первым объектом, успею выпить кофе. Бросив портфель на стол в своем кабинете, я вышел в коридор. День и впрямь был солнечный — ромбы света, благоговейно как в храме, падали на ковер яркими рыжими пятнами. Возле компьютера Юлии, секретарши генерального, лежала шоколадка. «FOR MEN беречь от женщин», прочел я. Вот курица — попалась-таки на рекламную уловку. Небось, именно женщины тащят теперь этот шоколад из магазинов, подумал я, опуская плитку в карман — с каждой минутой я все более сожалел, что проспав, не дал себе позавтракать.

В детстве мой отец готовил мне шоколад по утрам. Густой, немного терпкий, в тяжелой глиняной кружке. Мой отец был датчанином и дал мне фамилию, которая здорово привлекает романтических особ — я о девицах, читающих романы. Я для них — герой их времени. Времени у них — просто завались, потому, к несчастью, они склонны излишне на меня рассчитывать, игнорируя мои представления об ответственности.

Вернувшись с чашкой кофе к себе в кабинет, я достал из сейфа две папки с документами. Не глядя, отложил на угол стола «резюме соискателей» и разложив перед собой вторую папку, принялся просматривать поступившие вчера предложения о тренингах. Когда я дочитывал восьмую страницу, позвонили из приемной: «К вам пришел Иван Вертелкин на собеседование».

Не каждому повезет в жизни завербовать Ивана Вертелкина, — подумал я и поздоровался с объектом в розовом галстуке, с застенчивой решительностью переступившим порог моего кабинета.

…Забавная у нас традиция — всех, кто за пределами нашего «штатного расписания», называть объектами. Это и впрямь помогает. А то — не дай Бог, еще начнешь испытывать какие-нибудь угрызения, или сочувствие, или какое-нибудь еще сочувствие… Или разозлишься на него, как на человека, который тебя подводит. От таких отношений мало проку, а вреда предостаточно. По-моему, хирурги склонны относиться к своим пациентам примерно так же — злиться на умершее тело все же сложнее, чем на не оправдавшего надежд человека. Что и говорить, быть объективизирующим — это удобно…

У этого объекта были светлые волосы и серые глаза; на вид лет около тридцати. Он осторожно устроился в кресле напротив меня, положив руки на подлокотники. Совсем как кот, подумал я, сидит в важной позе, а стоит заговорить с ним грозным голосом — тотчас спрыгнет с кресла и спрячется под диван, на всякий случай.

– Не вполне понимаю, чем вас привлекла позиция специалиста в нашем департаменте. Разве кадровая рутина — стоящее занятие для молодого человека в наши дни? — по-отечески спросил я.

– Ну, ведь вы тоже этим занимаетесь. И потом, в вакансии сказано, что есть возможности для профессионального развития, — возразил он не без настойчивости в голосе.

Боевой петух. Пристроился к моей линии, а собственную не выстраивает. Видать, не доведется мне услышать вдохновенных речей о новаторских открытиях в области человеческих ресурсов, требующих немедленного претворения. Растворения. Варенья. Хочу есть, подумал я и сказал:

– То есть, если принять во внимание оба упомянутых вами мотива, вы планируете в скором времени занять мою должность, не так ли?

Ну вот, сейчас полезет под диван. Вздохнув, я задал ему еще с десяток вопросов, чтобы он так и не понял, в чем было дело и чем оно стало. Затем предложил ему задать свои и, послушав в течение двадцати секунд, как он булькает обрывками фраз, дружелюбно с ним распрощался.

За окном по-прежнему прозрачный солнечный день. Солнце начнет пробираться в мой кабинет после двенадцати — окно выходит на юго-запад. Шоколад я уже съел, но очень хочется чего-то настоящего.

Почти сразу после его ухода пришла девушка. Вообще-то я не планирую вербовать женщину. В данной ситуации — учитывая, что в тренинговом бизнесе женщин несколько больше, чем мужчин — агент мужского пола обладает рядом дополнительных преимуществ. Но в ответ на мои стенания о загруженности работой и просьбы открыть новую позицию — сотворить мне помощника, директор прямо высказал свои пожелания. «Мало женщин в нашей организации» — сказал он. «Нельзя способствовать социальной дискриминации», — добавил он.

Я не стал способствовать социальной дискриминации, отобрав среди резюме одно женское — чтобы Сергей Анатольевич Лебедев не засомневался в моей лояльности. Лояльность — ни что иное, как хороший слух, а со слухом у меня все в порядке.

Девушка Лена была ничего, вполне весенняя. Хорошая фигура, бойкая речь — разве что носик несколько длинноват. По тому, как она приподнимала брови, делала круглые глаза и прикасалась пальцем к карандашнице на моем столе я понял, что предо мной — настоящая соискательница. Мотивированность явно присутствовала — должно быть, ей тоже понравилась моя фамилия. Нет ничего ужаснее мотивированного агента.

Мы пошутили, посмеялись, и я отправил девицу восвояси. Пришлось делать несколько прощальных заходов — она никак не хотела уходить, все шутила и шутила. Сразу за ней в кабинет бесшумно влетел, словно моль, тощий юноша в свитере. Психолог, вспомнил я. Сейчас психологов в свитерах почти не осталось — они переоделись в костюмы. Этот, должно быть, альтруист.

У «моли» оказались хорошие ученые мозги и богатый словарный запас. Через пятнадцать минут я поймал себя на том, что, склонившись вперед и размахивая рукой, обсуждаю с ним философские проблемы.

– Так значит, вы верующий, — задумчиво глядя ему в глаза, протянул я, и, чтобы свернуть нашу беседу, быстро пересек границу и принялся топтать его личное пространство. — И в какой храм вы ходите?

От столь резкого торможения психолог покрылся густым румянцем. Рассматривая свои пальцы, он забормотал: «Видите ли… я католик… но вообще-то… я хожу в такой необычный приход…».

Люблю все необычное.

– Что вы имеете в виду? – В общем… у нас там священник… женщина, — выдохнул наконец он, не поднимая глаз.

Воистину, есть чему стыдиться. От неожиданности я замолчал.

– Так не бывает, — придя в себя, заговорил я. — У католиков нет женского священства.

Моя мама — ирландка, так что о католиках мне известно все, и даже больше.

– Я знаю, — произнес он чуть более уверенно и немного грустно.

Я не решился продолжать эту тему, попросил его написать мне адрес этого «прихода», и на прощанье вручил ему визитку своего знакомого — он искал хорошего исследователя-диагноста в свой отдел. «Только, прошу вас, не обманывайте его ожиданий — приходите в костюме», посоветовал я.

Психолог обиделся, но телефон все же взял. Трое кандидатов и ни одного стоящего агента. Не могу сказать, что потратил на них много времени — в любом случае, вербовать предпочитаю «живьем». Тестировать по телефону я не люблю; текстам, даже при моем умении их анализировать, не доверяю — за многих соискателей резюме составляют товарищи, или же они берут пример с хороших примеров. Так что лучше пусть коротко, но с глазу на глаз.

Ладно, займемся тренинговыми компаниями. Или нет — сперва надо перекусить.

Не одевая пальто, я спускаюсь вниз и пересекаю улицу. В маленьком кафе напротив офиса работает наша связная. Она приветливо улыбается, ставя передо мной тарелку с салатом и копченой рыбой. Я ей нравлюсь, хотя она не знает моей датской фамилии. Слева от тарелки она аккуратно кладет салфетку.

Шифровка от Главного. Я разворачиваю салфетку у себя на коленях и незаметно кладу в карман свернутый листок папиросной бумаги. Сколько не изобретай технических средств, бумага по-прежнему надежнее. За стеклом — местами подсохший асфальт, маленькие холмики из грязного, сброшенного с крыш снега и спешащие человеческие тени.

Вернувшись к себе и устроившись за столом, я положил рядом с собой прихваченный мною из кафе песочный пирог с клубникой, и продолжил изучать предложения о тренингах. Покончив с пирогом, я разложил их на две кучки — возможные предложения от «вербовщика-паука» и просто предложения.

Вот, что я отобрал в надежде, что это от него:

1. Командообразование для топ-менеджеров. Компания с известным именем — я неплохо с ними знаком, но тренер новый. Раньше они предлагали этот тренинг с другой фамилией.

2. Веревочный курс. Это весной-то? Ага, в спортивном зале дома отдыха. Этот емейл я отложил из-за чрезмерной информированности продавца о нашей компании.

3. Управленческий тренинг. В тексте очень много фраз про инновации, креативность и современность, и главное — сам язык какой-то немного странный. Отправляю его на проверку — похоже, авторы пытаются навести гипноз.

4. Выездной тренинг по переговорам. Страна больно диковинная — Перу. Не припомню, чтобы на сайтах или в иной рекламе проходило подобное предложение. Стоит навести справки.

Я еще раз просмотрел свои версии, пытаясь угадать, на что делать ставку. Я мог рассчитывать от силы на два тренинга в этом месяце — на большее генеральный не согласится. Впрочем, зависать в размышлениях тоже было нельзя. Надо полагать, вербовщик тоже постарался сделать все для того, чтобы мы выбрали именно его предложение…

Глава 2

(30 марта. Время полдника)

Полдня просвистали с невероятной скоростью и оставили впечатление нелепо проведенного времени. Помощника себе я так и не сыскал, шифровка от Главного состояла — если перевести ее на нормальный человеческий язык — из упреков и прочих потарапливаний. Разумеется, ни слова обо мне. Впрочем, он умеет поддеть на вилку, не обращаясь к личностям. Мол, за последние четыре дня никаких новых сведений ниоткуда не поступило. Шеф любит мотивировать своей тревожностью — это у него обратная сторона его развитой интуиции. Я и сам плохо переношу подобную тишину, так что его сарказм не прибавил мне энтузиазма.

Шифровку я сунул в потайной карман — досадно, но на работе их просто негде уничтожить. Как-то раз, когда я только приступил к свершению трудовых подвигов в этой конторе с пушистыми коврами и болтливым директором, я умудрился навлечь на себя внимание двух девиц из рекламного отдела. Учуяв запах горелой бумаги в моем кабинете, эта парочка курильщиц — обе с выпрямленными и уложенными на косой пробор волосами, как это сейчас у них принято, словно все они однояйцевые близнецы — вздумали поиздеваться надо мной. Столпившись в дверном проеме, они принялись игриво склонять свои головки, прикасаться пальчиками к своим щечкам и губкам и посылать мне взгляды исподлобья, приговаривая: «ой, тут кажется, какие-то секретные материалы сжигают… ой, или тайные записки…». Потоптавшись пару минут, они оставили меня в покое, но с того момента я больше не пытался жечь факсы от своей бывшей приятельницы с прошлой работы. Эту услугу с удовольствием взялась мне оказывать Галина Львовна, властительница нашей приемной.

Проблема в том, что я не курю, невзирая на преследования со стороны боевых товарищей. Это изначально отторгает меня от маловразумительной информации, которая клубится в курилках вместе с сигаретным дымом. Выкуренные сведения принято почитать за ценные, но я иного мнения на этот счет. У этой информации несомненно яркий эмоциональный окрас; я же предпочитаю крупицы знаний за совместным чаепитием. Курильщики стряхивают свою усталость, разочарование и негодование, примешивая к сплетням много личного. В отличие от сигареты, чашка чая в меньшей мере способствует сокращению дистанции; однако в чайной болтовне больше внезапной откровенности и глубины, а сведения не столь искажены интерпретациями говорящего.

Середину дня поглотила кадровая рутина. Один конфликт, три отчета, два увольнения. Я стараюсь не вспоминать и не думать о тренингах, чтобы не забить «умными» мыслями свое восприятие. Этот вопрос я отложил на понедельник. Как мне не хватает Максима Галкина — окажись он под рукой, я бы непременно воспользовался подсказкой и попросил его убрать два неправильных ответа из четырех!

– Ну как, идешь с нами пить пиво вечером? — молодой здоровяк в сером костюме плюхается на вращающийся стул у меня перед носом. — Мы с Костей освобождаемся в семь, ты готов?

Глеб, наш юрист, без затей ввалился в мой кабинет. Вцепившись ручищами в край стола, он медленно вращается на стуле вправо-влево, настойчиво ожидая ответа.

Еще до того, как он успел водрузиться перед моим столом, я поспешно накрыл папкой лист бумаги, на котором, среди других имен, выписал имя его друга Кости. Костя является координатором инновационного проекта — разработки в области так называемых «информационных знаков». То есть, он среди тех, на кого, возможно, возлагает надежды мой противник. Хоть он у нас не самый главный умник, зато в курсе всего разработанного.

Прикинув в уме, я решаю, что пиво пить я не пойду, а лучше пообщаюсь с Костей завтра, по собственной инициативе и без свидетелей — благо положение позволяет. Глеб обзывает меня отщепенцем и, шумно вздохнув, покидает мою территорию.

Солнце уже заполонило кабинет и греет мне затылок. Я подхожу к окну и смотрю вниз, наблюдая за тем, как там на улице двигаются люди и машины. Наша связная курит перед входом в кафе. Помимо координатора проекта я записал в «жертвы» двух наших героев, которые, собственно, все придумывают и разрабатывают. А также генерального, его заместителя и коммерческого директора. Они у меня первоочередные подозреваемые.

Прежде чем вернуться на свое место, машинально провожу рукой под краем стола в поисках насекомых. От ручищ Глеба на полированной поверхности остались смазанные следы его пальцев. Я задумчиво стираю их платком и кидаю платок в корзину для мусора. Звонит телефон.

– Вас спрашивает Анастасия, — раздается в трубке решительный голос Галины Львовны. — Вас нет на месте или соединить?

После затишья с провокационными факсами, которые Галина Львовна исправно подвергала уничтожению, телефонное вторжение застает меня в расплох. «Соедините», — растерянно соглашаюсь я, и хмыкнув, — намек на то, что ответ был неправильный, — властительница переводит звонок в мой кабинет.

– Привет! — слышу я знакомый голос на другом конце провода. Классическая интонация: заигрывающее виляние хвостом вперемешку с праведной обидой.

– Привет-привет, рад тебя слышать, — бодро отзываюсь я и ловлю себя на том, что уперся рукой в телефонный аппарат и двигаю его подальше от себя, откинувшись на спинку кресла. Спохватившись, убираю руку с телефона и склоняюсь к столу, чтобы мои ответы звучали более искренне — как-никак предстоит допрос.

– Как у тебя дела? Чего нового? Как настроение? — вопрошание продолжается. Отвечаю в том же духе, чтобы, так сказать, не давать не малейших поводов для дальнейших поползновений. Пустой, зато безопасный разговор. Не подумайте, что моя бывшая подруга всегда была такой занудой — просто она догадывается, что, я не вернусь, и ей неприятно, что идея невозвращения принадлежит другому автору.

На всякий случай аккуратно выясняю, есть ли какая полезная для меня информация — новости, домыслы, сплетни. Тусклый Настин голос мгновенно оживает, словно я бросил ей спасательный круг.

– Тут о тебе говорят, ты совсем стал затворником. Никому не звонишь, и вроде даже ни с кем не встречаешься. Может, сходим вместе куда-нибудь в эти выходные? — набравшись решимости, выдыхает она.

Чтобы, не дай Бог, наш незатейливый разговор не превратился в возвышенную беседу об «отношениях», я, сообщаю, что на ближайшие выходные у меня намечено много разной работы, но в середине апреля я, быть может, буду посвободнее. И тогда обязательно ей позвоню. Защищаясь от моего очевидного равнодушия, она пронзает мое черствое сердце парой банальных колкостей, желает мне приятных выходных и вешает трубку.

Неожиданным образом этот звонок вывел меня из состояния послеполуденной рассеянности. Ситуация с веробовщиком-пауком обрела резкость, я ощутил прилив сосредоточенности и смуты в душе как не бывало…

Компания «GI-технологии», в которой я «дважды» работаю, исследований не проводит. Она инвестирует исследования небольшой научной лаборатории, которая уже лет десять изучает факторы информационной восприимчивости. Плоды своих научных изысканий они поставляют нам в качестве сырья для последующей переработки — добытые ими сведения носят отвлеченный, абстрактный характер. Практичными и полезными их делает наша компания, превращая их в инновационные для определенных сфер бизнеса технологии.

Мы — вроде фирмы звукозаписи или книжного издательства, стремящихся отобрать побольше прав у продвигаемых нами авторов. Думаю, пройдет не меньше двух лет прежде, чем лаборатории наскучит наше общество и она пожелает развивать собственный бренд. Правда, для этого ей придется все начинать чуть ли не с начала, включая поиск средств для своих исследований. Судя по всему, они съедают все перечисляемые им деньги, не вкладываясь в развитие. И разумеется, «GI-технологии» предприняли все необходимое для того, чтобы выкармливаемая ими лаборатория не имела возможности использовать достигнутое с нашей помощью на стороне.

Научные открытия и гениальные идеи не стоят многого, покуда неясен механизм их прибыльной эксплуатации. У нас превращением открытий в эти самые механизмы эксплуатации занимаются два человека: Игорь Залученов и Марина Цыплаковская. Занятие у них, что и говорить, престранное: творчество на грани фарса. Если успею, займусь их творчеством после выходных; прежде я все же хотел бы поговорить с Костей, который координирует их старания и взаимодействие с лабораторией.

Тут я поймал себя на мысли, что именно я, по сути, и тащу их навстречу друг другу: вербовщика-паука и интересующего его сотрудника «GI-технологии». Словно сваха-повитуха, способствую вербовке, хотя наша цель — ее предотвратить. Но это лишь кажущееся противоречие, поскольку на самом деле, наша цель — не предотвращение вербовки. Признаюсь вам со свойственной мне иронией, что по-настоящему мы не знаем, какая она, наша цель, хотя в целях самомотивации делаем вид, что знаем.

Стряхнув с себя прокравшиеся в сознание происки экзистенциализма, я открыл личное дело Константина Маховникова, чтобы подготовиться к завтрашнему разговору. За окном наверняка был закат, но солнце скрылось за домами; все, что я мог видеть — его розоватые отблески на вечерних облаках…

Глава 3

(Воскресенье. Раннее апрельское утро)

Сегодня я проснулся чуть ли не на рассвете и больше не смог уснуть. Досадно, когда такое случается в выходной. А быть может, досадно мне оттого, что бессонница моя проходит впустую — никаких просветлений и озарений. Раза четыре я вставал посреди ночи и тупо шлялся по закоулкам своей квартиры. Ситуация — ее исходные условия, взаимосвязи, предпринимаемые нами действия — воспринимается чересчур плоско и однозначно, и переломить эту однозначность никак не получается. Однозначная ситуация словно владеет тобой, ты едва поспеваешь совершать обусловленные ею шаги. В то время как неоднозначность и многоплановость парадоксальным образом позволяют работать на опережение, и если и не овладевать ситуацией, то хотя бы шагать с ней в ногу, взаимодействовать с происходящим.

Поворочавшись минут пять с боку на бок и не добившись результата, я смиряюсь с судьбой — по крайней мере, на сегодняшнее утро. Выбираюсь из-под одеяла и плетусь на кухню. Обычно мой первый утренний маршрут пролегает, как это принято у большинства людей, в ванную комнату; но сейчас настроение у меня никакое, и я надеюсь, что пребывание на кухне поможет мне обрести душевное равновесие. Увы, первое, что я делаю — сажусь за кухонный стол и закрываю лицо руками. Полная деморализация личного состава. И ведь никакой пьянки накануне, никакого провала операции — просто усталость и творческий ступор. Не отнимая ладоней от висков, открываю глаза; мой взгляд упирается в большое кофейное пятно на бежевой льняной скатерти.

Пятно придает мне решимости: я рывком поднимаюсь со стула, сдираю скатерть и швыряю ее в стиральную машину. Добавив в придачу несколько рубашек, полотенец и предметов туалета, засыпаю порошок, выставляю режим стирки, и машина принимается за чревовращение. Тем временем я готовлю себе шоколад и разогреваю в духовке (терпеть не могу микроволновки) две чудесные ароматные и очень белые булочки, предварительно надрезав их и намазав маслом. Прежде чем достать из холодильника кусок семги и шведского сыра, отправляюсь в спальню, где в старинном резном комоде у меня аккуратно разложено постельное белье и многочисленные полотенца, салфетки и скатерти. Поразмыслив, выбираю розовую из хлопка. Вернувшись на кухню, поспешно открываю духовку. Булочки подрумянились, впитав золотистое масло. Предвкушая наслаждение, наливаю шоколад в большую чашку и посыпаю семгу черным перцем. Завтрак готов.

Устроившись за столом, я как обычно сбросил тапочки и с удовольствием поставил босые ступни на жестковатый мех — под столом лежит белая овечья шкура. (Мечтаю раскидать такие шкурки по всей квартире и расхаживать по ним, подзаряжаясь природным электричеством.)

Несмотря на внешнюю деловитость, пятница прошла бестолково. Судя по смятому выражению Костиного лица, они с Глебом пили пиво значительно больше и дольше обычного. А чувство вины, независимо от степени его праведности, отнюдь не способствует открытым и доверительным речам. Получить адекватную информацию от существа, которое дарит свой хмурый взгляд не вам, а своим ногтям и ботинкам, и то и дело напоминает, как у него много работы — это как доить депрессивную корову.

Похоже, я ошибся, понадеявшись, что после вечеринки Константин впадет в прекраснодушие. Обычно утренние «допросы», следующие за удачно проведенным вечером, когда объекту удалось-таки расслабиться и заполучить дозу положительных эмоций — одни из самых эффективных. Объект соглашается откровенничать, словно в благодарность за то, к чему вы вроде и отношения не имеете. Что ж, посмотрим, что могло испортить ему настроение…

– Ты чего такой мрачный, — спрашиваю я. — Надеюсь, ваша команда больше не пыталась по ошибке отправить отчеты в научный центр?

– Все нормально, — угрюмо бубнит Константин. — Все четко, никакой утечки информации. Я все организовал.

Произносит он это без тени самодовольства, что вовсе не подобает карьеристу-профессионалу.

– Твои ребята по-прежнему цапаются друг с другом, или уже перестали?

– Уже перестали, — продолжает бубнить Костя. — Мне надо бежать, — тут же бросает он, — и не дожидаясь моей реакции, встает и уходит. Тем самым дает мне понять, в каком направлении следует работать.

Через двадцать минут за чашкой чая с клубничным пирогом в нашем явочном кафе я узнаю от Глеба, что Марина, с которой у Константина был самый, что ни на есть, душевный контакт, с некоторых пор предпочитает контактировать с Игорем, и не только душевно. Забавное известие. Судя по всему, Марина относится к тем девушкам, что наделены особым талантом — быть опорой женатым мужчинам на их нелегком жизненном пути. «Игорь хочет развестись со своей женой», — добавляет Глеб, и в его глазах, задумчиво устремленных куда-то в сторону, мелькает отблеск вселенского мужского заговора. «С Мариной ему намного комфортнее — ведь она ему партнер во всех отношениях. Она его вдохновляет».

Да, задора у Марины хоть отбавляй. Вдохновить на измену ей ничего не стоит. Вы не подумайте, это я не о супружеской жизни — я все про то же наше предприятие по отлавливанию вербовщика. Отчего бы Марине не подговорить Игоря на «карьерный рост» и «профессиональное развитие» за пределами нашей компании? Впрочем, Костю тоже из песни не выкинешь — если он станет чувствовать себя выкинутым из команды, эдаким отверженным положительным героем, ему может захотеться преувеличить свою отверженность до пределов, вполне оправдывающих перебежку к «конкурентам»…

Завтрак удался на славу. Заметно повеселев, я принял душ и стал одеваться для вылазки в город. Сегодняшним утром я вознамерился немного поразвлечься — сходить посмотреть на женщину-священника, о которой мне сообщил тощий психолог в свитере. Тем более, что погода расчудесная, а местечко это недалеко от парка.

Вытащив из шкафа легкую куртку, я на пару минут впал в размышления о том, во что бы мне обрядиться для подобного похода. На нижней полке я отыскал купленный осенью рыжий джемпер из хлопка — похолодало, и я так ни разу его и не одевал. Зашнуровав ботинки и сунув бумажник в карман куртки, я взглянул на себя в зеркало. Вид у меня был бледноватый, но веснушек заметно прибавилось. Поправив рукой взлохматившиеся волосы, я вышел из квартиры.

Вообще-то выгляжу я весьма недурно. На вид мне лет тридцать — тридцать пять, в зависимости от того, как я одет, как себя веду, и как складываются обстоятельства; истина же, как обычно, находится посередине — в октябре мне исполнится тридцать три. Если, конечно, мне до этого октября удастся дожить. Я так шучу, должно быть, потому, что дважды пережил клиническую смерть — один раз меня отравили, и еще как-то раз я умудрился утонуть в Индийском океане. Звучит нелепо, впрочем, таковыми и бывают нежданные напасти. Фигура худощавая — очень удобная для ношения костюмов — но не долговязая, благо рост чуть выше среднего. У меня длинные пальцы, отличные белые зубы, правильные черты лица, синие глаза и темно-каштановые волосы. Женщинам это очень нравится, особенно в сочетании с моим именем — меня зовут Йорг Андерсен. Думаю, оно вызывает у них букет ассоциаций, пробуждая воспоминания о раннем сексуальном опыте, когда, будучи маленькими девочками, они влюблялись в сказочных героев, включая своих отцов, юношей из соседних подъездов и любимых персонажей телефильмов, напрочь игнорируя своих недоразвитых ровесников. А затем раз за разом воспроизводили свой ранний сексуальный опыт во взрослой жизни. «Романтичный циник», — вздыхают они обо мне. Друзья и коллеги, пребывающие в более близкой мне реальности, называют меня Штирлицем — это имя для «внутреннего применения».

Я не циник. Я — любопытствующий скептик. Самое странное, что Штирлицем иногда называла меня и моя мать. Поводом для подобных инсинуаций послужили мои «шпионские игры» в младшем школьном возрасте. Я увлекался сочинением шифровок, вербовкой, одноклассников (и, разумеется, одноклассниц), младшей сестры, то и дело принимался выслеживать соседа по лестничной площадке, учительницу нашего класса, а также свою подружку-ровесницу по воскресной школе. Пытался вести наблюдение за родителями, но быстро заскучал и бросил это занятие. Как позднее оказалось, я напрочь все перепутал — среди всей публики, что оказалась у меня «под колпаком» только мои родители были профессиональными разведчиками. В то время они оба работали в Москве: мама в ирландском посольстве, а отец — корреспондентом датского журнала. Помню непередаваемое из-за тонкости нюансов выражение его лица, когда он застыл в дверях, поспешив в комнату на громкие звуки распеваемого мной «Гимна Советского Союза», слова которого я нашел на обороте русской тетрадки.

Спонтанные попытки вести разведывательную деятельность ускорили процесс моего избавления от невинности. Однажды, переполненный самыми, что ни на есть, возвышенными чувствами, которые так свойственны восьмилетним мальчикам — кажется, это было в мае, потому что цвела сирень, — я подкарауливал у подъезда один из своих «объектов» — рыжую кокетливую особу, с которой мы всегда сидели рядом на воскресных мессах, и которая поклялась мне в любви до гроба, подарив на день рожденья желтого медведя. «Объект» я заприметил еще издалека — она величественно приближалась к месту жительства вместе с моим другом-одноклассником. Одной рукой он волевым усилием удерживал два портфеля, а другой удерживал руку своей спутницы. Так мне довелось на практике узнать, сколь «изменчиво сердце человека».

Нет так давно я вспомнил о своей детской подружке, увидев у нашего системного администратора распечатанный лозунг «ПРЕВЕД МЕДВЕД» — на популярном в его кругах сербском языке. Впрочем, кто знает, может, она все еще любит меня, как обещала? Через пару месяцев я застукал и учительницу, на перемене притаившись в углу за зеленой шториной, чтобы посмотреть, что она делает, когда ее никто не видит. Любимая учительница зачем-то принялась шарить по нашим портфелям — причина так и осталась для меня загадкой. Увидев меня, она резко дернулась, выпрямилась, покраснела и поспешно вышла из класса.

Интерес к разведке во мне подогревали «Семнадцать мгновений весны». Вы представить себе не можете, насколько по-иному я воспринимал происходящие в нем события, додумывая суть за недостатком естественных для российских зрителей знаний. Фильм привел меня в восхищение; я искренне полагал, что Шелленберг — близкий друг и наставник Штирлица. К моим шпионским увлечениям прибавилось регулярное перепрятывание «рации» в нашей квартире. В результате рация была обнаружена моей мамой, когда она вдруг решила испечь пирог и стала разогревать духовку, предварительно не проверив ее на наличие рации, и очень удивилась, обнаружив внутри обуглившуюся картонную коробку…

Припарковав машину за квартал от пункта назначения, я еще раз взглянул на адрес. Самый приятный путь пролегал через парк. В такую рань людей на улице было немного — в основном попадались бегуны с сосредоточенными лицами и те, кого вывели погулять их собаки.

Я с удовольствием вдыхал свежий воздух и таращился по сторонам, созерцая весенний пейзаж. Прогулка заняла минут пятнадцать — на другом конце парка, на втором этаже симпатичного старого здания располагалось кафе «Шепот папоротника», куда, по словам несостоявшегося кандидата в мои помощники, мне и следовало направить свои стопы, дабы узреть обещанное им чудо из чудес.

Дверь внизу была не заперта; какой-то долговязый парень прошмыгнул в нее у меня перед носом столь быстро, что, войдя за ним, я лишь услышал, как хлопнула дверь этажом выше. Парень был абсолютно прав — было без минуты девять, вот-вот должна была начаться служба. Я поспешил вслед за ним по лестнице с литыми чугунными перилами, украшенными розочками, похожими на савойскую капусту…

Судя по всему, эти люди в самом деле собрались здесь на мессу — один из столиков был выставлен на всеобщее обозрение в центре зала, накрыт белой скатертью и заставлен свойственными богослужению предметами — Библия, свечи, чаша и все такое прочее. Переступив порог кафе, я для начала быстренько шмыгнул в угол, показавшийся мне наиболее укромным, чтобы оценить обстановку. Справа от входа — ряд окон, слева — барная стойка, далее кухня и, надо догадываться, туалет.

Двенадцать женщин, восемь мужчин, средний возраст около тридцати лет — отмечая это обстоятельство, я испытал приступ адресованной себе иронии. Одна, вероятно, супружеская пара с двумя детьми. Большинство пришельцев были знакомы друг с другом и переговаривались в полголоса, по-утреннему лениво — видать, еще не проснулись как следует. Для сектантов вид у них был слишком благодушный; никто даже и не подумал приблизиться и заговорить со мной или хотя бы завлекающе улыбнуться.

Будь это настоящая церковная служба, я бы наверняка пришел либо раньше, либо позже. Раньше, чтобы занять удобную позицию для наблюдения, а позже, чтобы войти незаметно, скрыться за людскими спинами, и столь же незаметно уйти. Прихожане редко позволяют себе вертеть головой по сторонам во время мессы — в отличие от моей младшей сестры, которая любила наблюдать за опаздывающими и громко комментировать их появление. Когда мы с ней были детьми, католический храм святого Людовика на Лубянке охотно использовался разведчиками для встреч и передачи материалов, наряду с Центральным Домом Художника, Третьяковской галереей и Большим театром — местами, где иностранное присутствие являлось давней сложившейся традицией.

Покончив с параноидальными формальностями, я направился к ближайшему стулу, благо кто-то расставил их по всему залу в произвольном порядке. Столы были сдвинуты к стене; посетители забросали их своими сумками, плащами и куртками; я же предпочел оставить свою одежду на себе.

– Подожди таскать конфеты, — произнес голос слева от меня. — Вот мы закончим, тогда будем пить чай.

Девочка лет шести неохотно отвела руку от маминой сумки, застыла на пару секунд, а затем, слегка взвизгнув, побежала на другой конец зала, к папе. «А когда мы закончим?» — мысленно поинтересовался я. С момента, когда меня угораздило присоединиться к этой компании, прошло четыре минуты. Одна из «присутствующих здесь дам» отделилась от стайки беседовавших возле кухни и подошла к столу. Вслед за ней потянулись остальные, двигая стулья и забавно откашливаясь, словно им предстояло произносить речи. Рассевшись, они образовали некое подобие круга; но были и отщепенцы, которые предпочли устроиться подальше у окна или возле барной стойки, так что я не чувствовал себя выкинутым из тарелки и мог спокойно разглядывать интерьер, не опасаясь привлечь излишнее внимание.

Частью интерьера, несомненно, была дама, что привела в движение стулья. Не дожидаясь тишины и спокойствия, священница объявила, что «рада всех видеть и надеется, они хорошо проведут это время», и тотчас приступила к делу. У нее был приятный голос с живыми, немного колкими интонациями. Услышав привычные слова литургии, я окончательно расслабился и принялся вертеть головой по сторонам. Кафе показалось мне уютным — витиеватые витражи в окнах, много дерева и металла, все сделано под старину — то ли модерн, то ли средневековье — признаться, я не очень-то в этом разбираюсь.

Один из мужчин внезапно отделился от стены, которую подпирал чуть впереди от меня, и прошагал куда-то за моей спиной. Я медленно обернулся — он запирал на ключ входную дверь. По воскресеньям кафе работало с двенадцати — так утверждала табличка возле входа на первом этаже; я успел ее заметить, проникая в здание. Стражник вернулся к своей стене, и, провожая его взглядом, я обратил внимание на невероятно красивую пришелицу. Девушка демонстрировала мне свой безупречный профиль, изящно облокотившись рукой на спинку стула и вытянув вперед длинные ноги в колготках цвета загара — мой любимый цвет. И тут моему взору открылось нечто, слабо укладывающееся в моей голове: ее ладонь покоилась на бедре моего несостоявшегося помощника. Сам же психолог восседал подле своей спутницы, горделиво выпятив острый подбородок и скрестив на груди тощие ручонки.

Ну и компания. Я вздохнул и закрыл глаза. В воздухе определенно пахло кофе с пирожными, кардамоном и корицей. И еще весной. Симпатичные прихожанки. Почему они не поют? Люблю церковные хоры и не люблю внимать пастырской отсебятине. Впрочем, эта предводительница заговора скучать не дает: высказывается нетривиально и много иронизирует. Последнее не в ее пользу — если помимо увеселения публики у нее есть и иные цели в жизни, более женственные. Как говорила моя сестра своей подруге: «Ирония убивает у мужчин сперматозоиды».

Почувствовав, что на меня кто-то смотрит, я открыл глаза. Священница произносила завершающие слова литургии. Я не сомневался, что ее лукавая улыбка адресована лично мне. Уж не подумала ли она, что я заснул?

Богослужение закончилось. Опять начали двигать стулья, а вдобавок, еще и столы, возвращая помещению его кондитерский облик. Похоже, пришельцы намеревались перейти от мессы к совместной трапезе. Подавав в себе желание разузнать, какие пирожные им предстоит отведать, я выскользнул из зала — стражник уже отпер дверь. В мой план не входило подвергнуться раскрутке за чашечкой кофе.

К машине я вернулся той же дорогой — через парк. Занятное место. Очевидная нелегальность происходящего, очевидная «христианская компетентность» участников процесса, и совершенно неочевидные цели.

Войдя в квартиру, я прямиком направился в спальню, к блокноту на ночном столике. Утро прошло не зря. Я открыл блокнот, и вычеркнул в нем две строчки из четырех, оставив в живых тренинг по командообразованию и веревочный курс. Не спрашивайте меня, почему…